Борис Петров

На выходной я никуда не поехал. Приближался охотничий сезон, и надо -было уделить день, чтобы разобщаться с имуществом: все пересмотреть, доброе отложить, подносившемуся определить ремонт, а что-то — и вовсе в отставку. Так сказать, годовой смотр всему хозяйст­ву. Расчистил посреди комнаты свободное пространство и принялся извлекать из кладовки, задверных углов и поддиванья рюкзаки, сапоги, топоры и палатки, при­мусы и фонарики, резиновые чучела, ложки-кружки, фотоаппаратуру и разную одежду. Через полчаса я стоял посреди живописного базара, заложив руки за спину, нахмурившись и задумчиво покачиваясь с носков на пятки. Ничего себе, сколько добра! И все нужно, без любой мелочи не обойтись.

Бывает, закончишь охоту, пора соби­раться домой. Тоже так разложишься на поляне — даже страшновато станет: неужели унесу? Тут в добрый колхозный мешок не затолкаешь... Но глаза боятся, а руки делают: постепенно вещь за вещью прячешь в утробу рюкзака; он расправляется, напрягается изнутри, как будто накачивают футбольный мяч, а по­ляна вокруг пустеет. Все?.. Ага, вон вере­вочка в траве чуть не затерялась — ниче­го, и ей найдем место, в кармашек ее. Теперь — все. Груз — будто валун! Взвалил, пошевелил спиной: удобно ли уселся вьюк. Осмотрелся в последний раз: ничего не оставил? Все свое ношу с собой... Двинули!

Так стоял я посреди комнаты в окру­жении живописного хлама и размышлял: с чего начать? Взгляд скользил с пред­мета на предмет. Чучела можно пока не трогать — ближе к осеннему пролету их подкрашу, а то и так сойдут. Топо­рище как бы не пришлось ладить новое, но это целая история, на весь вечер работы. Я наклонился и поднял с полу котелок.

Надо пояснить, что у меня их несколько. Есть побольше — на троих-четверых, когда собираем** компанией (магазин­ный алюминиевый казанок с крышкой); есть маленький, сделанный на заказ из тонкой нержавейки — ему век износу не будет; а вот этот ... Непосвященный не догадается: котелочек то — медный! Он достался мне от папани. Еще помню, на посудине под верхней кромкой было выбито клеймо и в середине дата: «1913 г.» (теперь то ли стерлось, то ли затянуло от времени). Помят, конечно, котелочек, дно выпучилось, луженые стен­ки внутри окинуло тусклым налетом. Дужка из гнезда выскакивает — расшмыгалось гнездо. Только представить: появился на свет, когда в мире еще не было засилья алюминия. Даже гово­рили: служить тебе, браток, как медному солдатскому котелку! То есть конца не видать, да-а... Прямо-таки из фольклорно-былинных времен вещица. Давно бы пора его заново полудить и переклепать дуж­ку, да все некогда. Каждый год вот так подержу   в руке, подумаю...

Сколько у меня этого походного иму­щества!.. А как иначе? Примусов накопи­лось аж четыре: керосиновый, два на бен­зине и еще на сухом горючем. При­знаться, один из бензиновых не обяза­телен, но так сложилось: выпустили бо­лее совершенную модель — что же маяться с допотопной техникой? Купил новый... Жена подшучивает: «Гони до десятка — для круглого счета!» Как ей объяснить, что не примитивная страсть накопительства движет мною, а лишь практические соображения?

—        Напрасно остришь,— трезво отвечаю я — Хочешь, чтобы, как Вадим Степано­вич, ужинал, черпая кружкой из реки холодную» воду, спал прямо на земле, завернувшись в грязную телогрейку? Как бродяга с Сахалина. А потом просту­дился и заболел, да?

—        Нет, почему же...

Грешен, люблю свои охотничьи вещи. Они должны быть у человека, без вещей в жизни плохо. Создают удобства, сохра­няют от холода, спасают от голода, обеспечивают покой. Вещи — это часть нашей жизни. У меня есть приятель (тот самый Вадим Степанович), который ездит на охоту совсем без котелка. Ему, видите ли, «процесс» важен. То есть именно «производственный» процесс — выжида­ние, выпугивание и стрельба. Но разве охота только в стрельбе? А сборы, дорога до Места, ночлег у костра?... Как-то увидел в моей квартире охотничье оборудова­ние — будто крыльями всплеснул:

—        Ну и добра! Куркуль ты, а не охотник. Раскулачивать пора.

Сам перед каждой поездкой мечется по знакомым, язык за плечами: у одного клянчит спиннинг, у другого старенький рюкзачишко. Не понимаю... Голытьба безлошадная! Как можно всю жизнь бродить по тайгам и не иметь доброго топора? Это безалаберность или хитрый расчет — пусть дурные таскают для него топоры да котелки. Деловой мужик... В прошлом году мы на открытие сезона проездили компанией два дня, дождь за­рядил — так и не успели сварить охот­ничий шулюм да поговорить у костра, как требуют обычай и душа. К вечеру выход­ного воротились домой, и погода как раз наладилась... А! Что мы, как нелюди,— у костерка не потолковали, кто кого и за что уважает не выяснили? Взяли да и развели теплинку на пустыре за гаражами, щепо­чек и хлама вокруг насобирали. Вовсе разошлись — дичину ощипали, сварили. Наговорились — во! А деловой Вадим Сте­панович не остался, сразу умотал домой со своими утками. Зачем ему наша «экзоти­ка»? Пострелял, добыл — чего еще...

Нет, не понимаю, как можно спать в спальнике, взятом на прокат,— словно пользоваться чужой зубной щеткой! Одно слово: чужие вещи.

Вещи имеют способность входить в нашу жизнь. Когда приносишь ее из магазина, новенькую, скрипучую, пахнущую лаком, нетерпеливо достаешь и начинаешь при­меривать, прикидывать, воображать себя с нею на людях или в лесу. Дня два-три она не дает тебе покоя, напоми­нает о себе. Но потом постепенно отходит в сознании на следующий план и стано­вится в ряд прочих вещей. Даже, пожа­луй, в конец этого ряда: все-таки старые вещи — друзья более близкие тебе по душе, с ними сжился. Со временем но­вая покупка, подобно, к примеру, обуви, обнашивается, обминается, прилегает по тебе — становится доброй и, наконец, старой доброй вещью.

Некоторые из них уже, как говорится, в базарный день гроша ломаного не стоят. Но в том и секрет: мой и «рыночный» масштабы цен не совпадают. Старые добрые вещи больше не представляют «стоимостей», но остаются немалыми цен­ностями — лично для меня, конечно. Общественная их весомость улетучи­вается, остались только личностные не­весомости.

Дверь в комнату отворилась, на пороге появилась жена. Что-то хотела сказать, но увидела разбросанное по полу иму­щество, смолчала. Постояла, не утерпе­ла — проговорила с улыбкой:

—        Все в игрушки играешь... Обедать-то пойдешь?

Я только глянул на нее и поморщился. Она махнула рукой и, не произнеся боль­ше ни слова, ушла (это у них с дочерью, кажется, «семейный» жест). В конце кон­цов что объяснять? У нее свои такие же «игрушки» — мир ее вещей, столь же дорогих и щедрых на воспоминания. Я же не вмешиваюсь. У них с дочерью тоже по две-три пары сапог. Да, кстати, что у нас с сапогами?

Сапоги мои того... Вообще-то они еще почти новые, чего ей сделается, этой резине. Вот прежде я нашивал сапоги кожаные, случайно купил в каком-то сель­маге. Эх, и сапоги были! Подошва тол- стенная, «соковая», в три ряда прошита медными (чтоб не ржавели!) кручеными шпильками. Головки и голенища проч­нейшие яловые. Перед каждым сезоном я умащивал их дегтем пополам с рыбьим жиром — и верха не промокали, и швы забухали. Сколько они отшастали по ле­сам-кустам, по траве-некоси и резучей осоке! Отходили свое сапоги, пришлось расстаться. Купил новые резиновые, да не лежит к ним душа. Казалось бы, и проч­ные, и не промокают — без забот сапоги! Да только... запаха настоящих сапог у них нету, поскрипывания на ходу нет. И безликие какие-то, стерильные. Полезно, да без красоты.

Немало я подметок износил — до­велось походить. Помню, студентом жил в огромном городе, охота за десятки километров. В ночь идешь на вокзал, затемно приезжаешь на станцию (была у меня такая станция — Тургеневка). От нее до деревни, до мерцающих вдали огоньков километров пять за­снеженной пашни — я их и за расстояние не считал. Перед рассветом мороз в сне­гах цепок и душист. А по всей деревне топились русские печи, и в каждом окне полыхало пожарище отсветов из печного чела, а из труб вился душистый кизячный дымок. Морозный рассвет заставал уже километрах в семи за деревней, в логах. Там были пустынные, в белом сне поля, и в вершинах логов смутно чернели за­индевевшие лесочки, на опушках которых ложились русаки, крутились лисицы. С рас­светом начиналась моя охота — целый день на ногах. А когда зимний свет принимался меркнуть, надо было возвра­щаться на станцию.

И вот, бывало, начинаешь чувствовать, до чего сегодня уходился... Ноги нали­лись тяжестью, мороз к ночи распалился. К селу подходишь в темноте, на небе сияет луна и заливает снега мерцанием и темными тенями. За деревней далеко-далеко впереди — ох, длинны стали те же пять километров! — мерцают огоньки станции. Поезд уходил в девять вечера, а следующий шел только под утро. И приходилось от деревни до стан­ции выжимать из себя последние силы, потому что времени всегда оставалось в обрез. Вон показался поезд далеко в полях одноглазым паровозным светом. Я переставляю ноги из последних сил, и нет моей воли над ними, чтобы при­бавить скорости хоть чуть-чуть... До того я нахаживался в своей Тургеневке, что просто до последней возможности. А че­рез неделю опять тянуло туда же. Моло­дой был, сильный...

Однако что-то очень уж я рассиро­пился над этой кучей бывшего в употреб­лении барахла. День проходит, а дело почти не продвигается, надо действовать решительнее. Что у нас на очереди? Патронташ... Да, видок у него, как гово­рится, заслуженный. Залоснился, истре­пался. Надо заново прошить петли под ремень, совсем сгнили нитки, вон уж и порвались. Придется чинить... Достаю ши­ло и толстую иглу, продеваю дратву. Руки свое делают, а перед глазами возни­кает далекая пора, когда я покупал этот патронташ. Закончил институт, уезжал по распределению и, отделяясь от родителя, заводил свою охоту. Кое-что отец мне выделил,    остальное    приобретал    сам.

Патронташ, между прочим, он мне дал — старинный такой подсумок на ши­роком ремне через плечо, а внутри ячейки.  Я  с  тех  пор  похожих   и   не встречал. Весь был истертый, заношен­ный, некоторые ячейки продырявились. Он казался мне старьем, вот и купил себе новенький из коричневой скрипучей кожи. М-да, а теперь и этот стал таким же старым и облезлым (но все еще остро пахнет пряностью кожи и поскри­пывает на сгибах...). И стоимость его от проведенных со мной лет только возросла.

Поразительными способностями наде­лены иные вещи — передавать ощуще­ние минувшего времени, делать его зри­мым. Конечно, дурак я был, когда выбро­сил старинный подсумок — ведь вместе с той

вещью отец передал мне в наслед­ство и частицу своего мира. От него я перенял любовь к русской городской охоте с легавыми — по тетеревиным выводкам, на дупелей и вальдшнепов. Совсем был мальчишкой, когда папаня справил мне берданку двадцать восьмого калибра, но я никак не мог при нем выстрелить по дичи. Бредешь за отцовской спиной, а вылетит птица, так вскину ружье, но... жду выстрела.

—        Чего не стреляешь? — ругался он.— Палка, что ли, в руках?

Годы прошли, и я уже заканчивал институт, однажды мы бродили по дупе­линым высыпкам. Такое было обширное болото с кочками, гривками кустов и мочажинами, высыпки порой выдавались изумительные! И собака у нас была пре­красная работница. Из породы дратхаров, которые в те годы только-только появились, этакая лохматая рожа. А ду­пеля и бекаса знала, как отец выра­жался, «наизусть». И вот подает наша Лора со стоек одного долгоносика за другим, все на сухом, в окружении кустар­ничка — трудно стрелять. Но я был мо­лодой, острый, спортивный, реакция ве­ликолепная. Птица срывается из-под со­баки и только мелькнет на мгновенье — удар! Комком валится в траву, легко осыпаются блеклые листки задетого дробью куста. Я, улыбаясь, продуваю стволы, Лорка подает... На какой-то раз отец не вытерпел и воскликнул:

—        Едрена корень, дай хоть раз выстре­лить! — В голосе слышались смешанные чувства гордости, досады, зависти и ра­дости.

Впрочем, порой так же лихо я и «мазал», образцово показательно, этих историй тоже сколько угодно на памяти. Руки тря­сутся, губы дрожат, в патронники никак не попаду... Чего ни случалось за столько-то лет. Между прочим особенно любил привезти букет из разнообразной дичи — такие охоты самые памятные. Осенний степной натюрморт: тяжелая кряква, сизые краснолапые горлинки, черная ку­рица-лысуха и россыпь белобрюхих бе­касов. Какой-нибудь заядлый стрелок скривится:

—        Вот уж стоило ехать в Сибирь — стрелять бекасиков!

Но как они украшают охотничий бу­кет... И сама охота! Пришвин недаром заметил, что стрельба бекасов — из всех охот ближе всего к поэзии.

Однажды спрашивает молодой сосед по двору: куда собираетесь на выходной? Я ответил: пострелять дупелей.

Фи, это такая птичка вроде летучей мыши, да? Или я их с пегасами путаю?

С бекасами, а не с пегасами! — сердито поправил я.

Старые вещи... Гм, а вдруг мне теперь в новых резиновых сапогах и мысли будут являться другие? Может быть такое, а? По одежке не только встречают: веш,и — это мы сами. Они обладают неуловимой способностью формировать и отражать в себе наш внутренний мир. Конечно, для меня главная их ценность — духовное наполнение: важно, что у человека за душой. Точнее, за вещью — в душе. Жить для вещей? Не понимаю... Когда я отправлялся в Сибирь, у меня в мыслях не было «длинных рублей»! Искал края непуганых птиц. И так сложилось, что с годами забирался все глубже на восток, пока к середине жизни не достиг Енисея. И понял, что дальше ехать смысла уже нет. К тому же оказалось, на Енисее земля удивительная: все здесь есть, что душе угодно.

Приехал я сюда после Тюмени — кое-что уже видел, не то что какой-нибудь сиделец с Арбата. И все-таки не ожидал того, что встретил под Красноярском. Никаких тебе угрюмых гор и таежных суровостей — милая родная Россия! Прав­да, синевы как-то в колорите больше. Поехали вскоре неподалеку, в деревню со старинным названием Погорелка — что за места! Пологие холмы, на них хлеб­ные поля, сбегают в низины светлые березовые рощицы с зеленым ковром брусничника. Земляничные просеки, лес­ные покосы, осиновые моложи. Самые для моей любимой тетеревиной охоты угодья. А хочешь — зайцев с гончей гоняй. И степи, настоящие степи есть, неоглядные, с полынью, золотыми хлеба­ми и увалами в мареве. Надо только податься километров за двести на юг (что за расстояние для современной автомобильной езды!). Все в нашем крае есть.

Как-то забрались изрядно от города, преодолели две паромные переправы и оказались в таких краях, где... даже васильки растут на обочинах полевых до­рог. От брошенной деревушки веяло де­ревянной избяной древностью, какие-то старинные лежали вокруг поля с осотом на межах и лазоревыми цветочками по обочинам. Это же детство мое лазоре­вое мне встретилось, милая Россия, страна голубых васильков! В центральных об­ластях теперь, может, такой и не сыщешь... Вот, оказывается, за чем я ехал все дальше на восток, что искал на Енисее — а   не   заезженную   таежную   экзотику.

Я говорю, разумеется, о природе. Технический прогресс — это прекрасно, когда он вообще. Но если реки стали грязнее, леса реже и плешивее, с рыбой скуднее, перепелок совсем не слыхать — чему же радоваться! Хотя бы оно все и величалось самыми «прогрессивными» словами. И вдруг — васильки на меже. А с ними — надежда, что сохранились вокруг жаворонки, перепелки и мои любимые тетерева.

Выходит, искал я, забираясь все дальше на восток, ту природу, которая досталась мне в годы юности на родине, ехал все дальше и все-таки сумел догнать и еще ухватить. Получилось, будто я нашел здесь свою вторую молодость. Как  же  не  любить  мне  эту  землю!..

Дверь в комнату который уж раз отворилась, и с порога снова заглянула жена. Окинула взором беспорядок на полу, покачала головой.

Я думала, уже все прибрал, а ты... Ужинать пора!

Ужинать? Это так поздно?... Ужинать, конечно, надо. Ладно, пошли. А потом я еще тут повожусь...

Охота и охотничье хозяйство,4 1988г.