Валерий Янковский

Лето и осень на Крайнем Севере только мелькнут — и нет. А бесконечная для большинства зима иным не кажется длинной. Уже с Нового года среди них слышен не всем понятный шепот: «Куда нынче: в Тауйск, на Лайковую, на Армань? На тракторе или вертолете?..»

Еще трещат морозы, змеей шипит по­земка, крутит пурга, но от этих слов избранным слышится далекий клекот пестрой казары и низкий солидный пере­клич серого гуся. И на душе становится жарко. Думаю, не ошибусь, сказав, что едва ли не каждый третий на Колыме мужчина — охотник. И если учесть, сколь­ких она, охота, поддерживает морально и физически, то ей-богу нужно воспевать эту» идущую от предков, мужественную страсть, а не иронизировать над «бед­ными одержимыми».

Охоту всё ограничивают во времени, но люди ждут этих десяти дней в тече­ние трехсот пятидесяти безропотно и по­корно. И как же бывает горько, когда начальство с ухмылкой преподносит: «Ты, братец, не обижайся, но придется задержаться. Ничего, поедешь на следую­щей недельке...» Через неделю! Ведь бывает, что день-другой решает все, тут дорог каждый час. А «через недельку», значит,— пропал год...

Разношерстная толпа на лётном поле. Машины, собаки, вещи. Слухи, слухи, но никто ничего толком не знает.

— Смотри, вон закрутили! Это кто же? А мы?

Серо-зеленый вертолет принимает в свое чрево счастливчиков. Дрожит, отры­вается и взмывает, берет курс на Лай­ковую. Один, второй, третий. Они летят. Летят и гуси, не ждут: у них свой график. А группа, что готовилась всю зиму и опрометчиво отказалась от трактора, си­ротливо сидит на вещах и к вечеру воз­вращается в город.

Слов нет, хорошая вещь вертолет: час-два и садится средь кочек таинствен­ной, девственной, недоступной пешеходу тундры. Но порою разумнее от него от­казаться, ибо мудра пословица северян: «Самолет хорошо, а собачки лучше». Пусть не собаки — трактор с санями, что ползет медленно, но верно.

Знакомый тракторист лесоучастка заб­рался почти на самый перевал, до остав­ленного на последней делянке домике на санях; едва развернулся в глубоком снегу и уехал. Мы остались вдвоем: вете­ран-лесоруб Володя Матвейчук и я. Все остальные, кто раньше мечтал о перевале, едва глянув из кузова грузовика, проби­вавшегося из Магадана в «ЛЗУ 32/30», на белые вершины, маячившие сквозь тюль весеннего тумана, спасовали, решив пробираться в милую сердцу, годами ис­хоженную тундру Приставских озер.

Мы любовно убрали свое роскошное для тайги жилье: утепленный домик с прочной дверью, нарами, застекленным окном и печкой. Заготовили дров, натопили из снега пару ведер воды. Рас­паковали, разложили по местам продукты, поклажу и отправились на разведку.

До перевала оставалось менее кило­метра. Поскрипывая лыжами, мы медлен­но взбирались на седловину между совсем по-зимнему увешанными снегом листвен­ницами. Справа и слева высились едва различимые в тумане каменистые пики — постоянная   обитель  снежных  баранов.

Пятьсот-шестьсот метров над уровнем моря — не бог весть какая высота, однако восьмого мая снег здесь лежал более полутора метров. Один опрометчивый шаг без лыж — и хлоп! — хорошо если по плечи, а то скроешься до макушки. Мощный в этих местах, непролазный спут­ник колымских гор — кедровый стланик еще спал под гигантским белым покры­валом. Новичок не мог бы себе предста­вить, что очень скоро похороненные с осени мохнатые зеленые пружины с пу­гающим шумом начнут выпрыгивать на поверхность, швыряя к солнцу ослепитель­ные брызги крупчатого снега, что окру­жающий пейзаж неузнаваемо изменится за один день. Тогда здесь уже не проехать, не пройти...

Под вечер стояла необычайная тишина, только с легким шорохом сыпал на голову и плечи редкий колючий снежок.

Посмотрим, что там делается. На вся­кий случай наметим места для скрадков; вдруг кто явится позднее, чтобы разгово­ров не было, знаешь.

Ну что ты! Вон снег по горло, кто сюда нынче припрется? Это хорошо отсю­да, с лесоучастка набита лесовозная дорога, а с той стороны, брат, с трассы — все двадцать километров целины. Кто рискнет? Нет, вряд ли. С центральной трассы нынче ни одной тропы. Я недавно проезжал, смотрел внимательно: все бело.

Да-а, и на весну-то не похоже. То ли сейчас в тундре: на кочках проталины, кое-где, может уже, вода. Вот-вот гусь появится. Как бы мы здесь не того... Скажут — два дурака, засмеют. Ладно, посмотрим день-другой, а то еще и успеем перебраться, а?

Мы уже на перевале. Только молодняки лиственницы отгораживают самый гребень.

—        Стой, стой! Где-то разговор! Тихо! Точно, где-то впереди слышны голоса.

Только пока нельзя разобрать слов. И вдруг: «гав-гав» — собачий лай. Еще несколько шагов — и не верим глазам: не два, не три, а целая толпа людей, и все с ружьями. Девять человек стол­пились на белоснежном пологом гребне. Курят, о чем-то толкуют. Возле носится шустрая собачонка. Вот тебе раз!

Подходим. Приветствия хмурые, без ру­копожатий. Видно, они еще меньше ос­частливлены этой встречей: с нами уже одиннадцать энтузиастов!

В самой ложбинке перевала едва выгля­дывает из-под снега крытая толем крыша барачка, из трубы вьется голубой дымок. Второй домик метрах в двухстах левее.

Похоже труба торчит прямо из-под снега.

Вяло знакомимся. Старший централь­ного табора — Бибик, левого зимовья — Нестор. Центральные — авиаторы с 47-го километра колымской трассы. Хозяйст­венным баритоном Бибик вещает:

—        Здесь все занято. Нас шестеро, мы занимаем весь перевал от Нестора и впра­во тоже. Там уже понаделаны скрадки, завтра подойдут наши товарищи. Так что придется вам идти во-он туда! А где по­летит — кто знает?

Он указывает на гору справа, где, мы чувствуем, никто никогда не пролетает. Значит мы, лесники, истинные хозяева этого леса и этой горы, по которой бро­дим на лыжах уже несколько зим, промерили, застолбили, учли запасы леса, нанесли на план — мы здесь гости. И нам из милости разрешают посидеть во-он на той горке! Хорошо, посмотрим.

Володя угрюмо молчит. У «бибиков», действительно, прокопана в плотном суг­робе узкая, но глубокая, до земли тран­шея. От их занесенного снегом барачка метров на сто в сторону «несторов». Охота открывается сегодня с вечерней зари, а они уже вырыли окоп в два метра глубиной, чтобы закрепить за собой всю ложбину. Сколько же они здесь сидят: три, пять дней, неделю?

Всей группой подходим к их логову, осматриваемся.

Вот что, товарищи. Когда ваши при­будут — увидим, а пока мы занимаем правую от вас сторону; мешать не будем.

Ну-ну! Мы сами еще будем там стоять! — молодые кипятятся, как же, их шестеро, и жилье прямо в центре. Однако более рассудительный Бибик ссо­риться с лесниками не хочет и сбавляет тон:

Смотрите. Только вообще-то напрас­но время потеряете, шли бы лучше в тунд­ру. Тут ведь как: когда пройдут два-три табушка, а когда и ничего, проходят мо­рем, а то и другой дорогой...

Слушая старое, как мир, * охотничье вранье, смотрю на закат, на укрытую туманом глубокую долину. Что-то там, в котловине низко маячит над лесом, какая-то колеблющаяся строчка вырисовывается все яснее, мешает слушать и сосредото­читься. Да это же они! Пепельно-серые гуменники, как эскадрилья бомбардиров­щиков, с трудом набирают высоту и раз­вернутой цепочкой уже четко проектиру­ются над вершинами заиндевелых лист­венниц. Но никто, кроме меня, их еще не видит.

—        Гуси! — я прыгаю и сажусь за кустик. Спор как отрезало, все прячутся кто куда. Двести, сто пятьдесят, уже сто метров отделяют стаю от нас. Еще несколько секунд и... Но для этих, самых ответст­венных секунд, у молодых не хватает главного — выдержки: трах, тах, тарарах! Как заразителен для многих первый, даже совсем безрассудный выстрел! Только мы с Володей не стреляли: на сто метров да еще в лоб, ”по перу” можно только отпугнуть. Гуменники взмывают, разворачиваются и уходят назад в туманную даль. А палившие сдуру горе-охотники сконфу­женно молчат.

—        Пойдем, Володя, тут дела не бу­дет.— Мы отходим к первому справа от центра скраду, но не успеваем ос­мотреться, как слышим взволнованный го­лос Бибика:

—        Прячьтесь, летят!

Прыгаем в неглубокий снежный окоп­чик, замаскированный воткнутыми в гре­бень ветками лиственницы, садимся, скор­чившись, рядом, тараща глаза в просве­ты между ограждением. А гуси повалили так, словно где-то прорвало плотину. Бибиковские «табушки» — да какие! — по тридцать, сорок, а то и до сотни, с интервалами в несколько минут потянули, как по шнуру, и почти все на едва замет­ную избушку и окоп «бибиков».

Весной вдоль побережья Охотского мо­ря у перелетного гуся несколько дорог: над морем и по долинам рек Тауя, Армани, Олы, Ямы. Так что арманский гусь, повернув по притоку Хасын, непре­менно пересекает колымскую автотрассу а районе 40—47-го километров и устрем­ляется на северо-восток, в верховья реки Уптар — к «нашему» перевалу. Но сопки по Хасыну-Уптару много ниже, а потому на подходе к водораздельному хребту стаи с усилием набирают высоту, часто едва преодолевая вершины невысоких северных лиственниц. И вот, заметив та­кую приближающуюся стаю, все шестеро наших соседей мчались по траншее ей навстречу. Но в волнении толкались, сби­вались в кучу, мешали друг другу, спе­шили и непростительно мазали. Новички, а их большинство, сбивали с руки быва­лых. Ведь это только кажется, что гусь тянет тихо. В пределе досягаемости он находится считанные секунды. Прикинуть расстояние, скорость полета — по ветру или против, чтобы сделать  правильный вынос, да еще не забыть о мушке — все это имеет решающее значение.

В первые дни перелета валил, как на подбор, гуменник. Скорчившись в своем окопе и бурно от волнения дыша, мы проклинаем, потом молим стаю: «Ну, давай чуть левее, давай, ну, ну...» Но серые птицы уже в профиль, обнажая при каждом взмахе светлые подкрылья и вытя­нув длинные шеи с мощными головами, неотвратимо надвигаются на сгрудившую­ся в траншее группу. Ой, сейчас по­валятся... Но — трах, тах, татарах! Тах, тах! Мы успеваем насчитать более десяти выстрелов, но падает один гуменник, ред­ко два, а чаще ни одного.

Володя не выдерживает. Небольшого роста, шустрый, злой на язык, скалит прокуренные крупные зубы на бронзовом от зимнего загара лице.

— Эй вы, стрелки! Пустите к себе с половины! Сохраните патроны и с гусями домой поедете, мазилы...

Мы удовлетворенно хихикаем; в ответ хмурое молчание.

В следующий момент из разбившегося веером табуна несколько гусей поворачи­вают к нам. Делаем первые выстрелы и крупный гуменник тяжело шлепается на твердый сугроб совсем рядом: счет открыт!

Стало темнеть, стаи начали отклоняться то вправо, то влево. Вот упал у Нестора, потом снова у нас. Володина тулка мало отставала от моего браунинга. Пока я бе­гал за подранком, он сделал отличный дуплет.

В глубоких сумерках (а мае на Колыме полной ночи почти нет) мы тащили в до­мик, перекинув через плечо, две увесис­тых связки пушистых, волнующе пахнув­ших далекими неведомыми болотами длинношеих гуменников.

На заре лёта не было, но басням про «два-три табушка» мы теперь цену знали.

Конечно, «товарищи», для которых якобы приготовлены занятые нами скрадки, не показывались. Но охотничье пополнение прибыло. Согнувшись под тяжестью кото­мок, явились два «старика». Один дейст­вительно пожилой, другой с темной бо­родкой, средних

лет. Но поскольку пер­вым шагал обросший щетиной, к ним сразу приклеилась кличка «старики». Теперь были «бибики», «несторы», «лесники» и «старики». Последние встали левее Несто­ра, по-хозяйски поставили в леске палат­ку; из трубы скоро повалил дым: быва­лый охотник ранней весной без печки не ходит.

Под вечер замаячили еще три сгорб­ленные фигуры. Эти разбили палатку пра­вее, под горкой, на которую нас направлял Бибик.

С утра снова упал туман, появились тучи, опять «ворота закрыты», лёта нет. Пошли проведать новых соседей и застали их в плачевном положении. В отличие от опытных стариков, проделавших путь ночью по заморозку, эти двинулись с трассы утром. Снег вскоре начал подтаи­вать, садиться, лыжи зарывались. А ведь груз на плечах. Шли весь световой день, часов восемнадцать, и так умотались, что перед последним крутым подъемом бро­сили часть вещей, в том числе и печку. Добрались мокрые и едва живые. Дре­мали, сидя, тоже на мокром. Костер не разгорался, посинели, уже и не рады ни перевалу, ни охоте...

Представились: все трое из управления Магаданской метеослужбы. Они едва во­рочали языками, вид — краше в гроб кладут.

Мы с Володей переглянулись: жаль му­жиков, пропадают. Давай, пригласим в свой теплый домик, там места всем хватит. Люди смотрели на нас, как на архангелов-освободителей.

Помогли перетащить их скарб, растопи­ли печку. Горемыки не знали как благо­дарить. Глотнули горячего чаю, повали­лись на нары и проспали до вечера. Мы снова ушли к своим скрадкам, а когда вернулись, выяснилось, что старше­му метеорологу сегодня исполнилось пятьдесят лет и для этого события у него припасен коньяк. Отварили гусиные пупки и дружно отметили юбилей.

После затишья гусь пошел снова и опять в основном через центр. Однако неко­торые отбивались в сторону, перепадало и нам. Я сделал удачный дуплет и едва притащил гуменников в скрадок, как услы­шал поскрипывание лыж и заметил высо­кую фигуру седого «старика». Он приб­лизился, заглянул ко мне.

—        А ну, покажи из какого ружья ты их валишь? Больно здорово получается: как плеткой! Да, вещь,— он любовно погладил мой автомат.

Потолковали, и я предложил ему за­нять свободный скрадок между мной и вчерашним юбиляром. Он отошел, снял лыжи, влез в выкопанную в снегу ямку, добавил маскировочных веток. Метрах в семидесяти от него, из следующего в ли­нии скрадка выглядывал багровый от весеннего загара нос, сверкали под шап­кой темные очки старшего метеоролога. Никто нигде не стрелял, образовалась длительная пауза.

Я посмотрел вокруг и вдруг заметил четырех гусей, тянувших в просвет между моими соседями. Повернулся в их сторону и сказал приглушенно, но чтобы им было слышно:

—        Карауль, гуси...

Оба их заметили и, повозившись, за­тихли.

Га-а-а-ак! Бах-6ах1 — метеорологи сделали по дуплету. Кто стрелял послед­ним — не знаю, но со стороны было отчетливо видно, как после четвертого выстрела последний гусь вдруг стал на крыло и отвесно рухнул между скрад­ками, немного миновав линии стрелков. Упал, пробил своей тяжестью корку наста и целиком ушел под снег. На поверх­ности едва заметно торчал только кончик махового пера.

Я1 Мой1 — завопили оба метеороло­га а один голос. И как, увы, часто бывает затеяли спор: каждый доказывал, что гусь его.

—        Мой1

—        Нет мой, я же видел, как с моего выстрела...

Наконец оба вскочили на ноги и, забыв о лыжах, одновременно кинулись к оди­ноко торчавшему из снега серому перу. Но, едва сделав по шагу, сразу утонули по плечи в сыром снегу и отчаянно за­барахтались. Первым, вспомнив о лыжах, повернул назад старик. Видя, что может проиграть, другой повернул тоже. Однако первый, второпях, никак не попадая нога­ми в крепления и боясь промешкать, вдруг ринулся с одной палкой в руке, рас­считывая, вероятно, на свои длинные ноги. Встревоженный неожиданным ма­невром коварного соперника, второй, успев уже потерять шапку, немедленно последовал его примеру, лихо, с размаху прыгнув подальше. На этот раз оба застря­ли еще основательнее.

Превозмогая душивший смех, я кричал:

—        Бросьте купаться, наденьте как сле­дует лыжи, не будьте детьми! Разберемся, чей гусь!

Бесполезно. Они ничего не слышали и не видели, кроме друг друга. А в это время птица медленно выбиралась из глубокого колодца. И пока охотники барахтались в снегу, путаясь в переплетенных под снегом ветках стланика, гусь постепенно вылез совсем и уселся на кромке снега. Покрутил головой и отчетливо произнес: «Гак!»

Я понял, что дело принимает риско­ванный оборот и, решив выручить строп­тивых товарищей, стал натягивать лыжи сам. Однако соперники наконец опомни­лись, выпутались из густой каши стланика со снегом и уже налаживали свои скоро­ходы. Я крикнул:

—        Торопитесь, он может улететь!

Стало ясно, что гуменник просто конту­жен и уже пришел в себя. Но метеороло­ги уже на лыжах катили с двух сторон к неподеленному трофею с ружьями в ру­ках. И в этот момент, еще раз резко крутнув шеей и издав победоносное «га-ак», матерый гуменник поднялся на крыло! Однако охотники были уже в пят­надцати шагах от цели, и я считал, что уйти у гуся шансов нет. В самом деле они одновременно затормозили, вскину­лись, но я ясно расслышал: чак, чак, чак! Ни одного выстрела не последовало. Неужели четыре осечки? Нет, оказалось — оба в азарте забыли перезарядить свои ружья...

Гуменник, набирая высоту, еще раз торжественно гакнул на прощание и скрылся среди заснеженных лиственниц.

Теперь, уже не в силах сдержаться, я хохотал от души, а взрослые маль­чишки, которым вместе давно перевалило за сто лет, сконфуженные, понуро рас­ходились по своим скрадкам.

Охота и охотничье хозяйство, 4 1987г.